Читаем без скачивания Горькое вино Нисы [Повести] - Юрий Белов

— Садись, Рожнов, — кивнул Саламатин. — Об этом я и хотел поговорить сегодня. Так что зря ты торопился с вопросом. А вопрос достаточно серьезный, и смеяться тут нечего. — Он поймал благодарный взгляд Рожнова и больше уже не смотрел на него, все время чувствуя, что тишина в классе не от одной лишь дисциплины, и радуясь этому. — Минувшим летом я был в Ленинграде, в музее истории религии и атеизма. Одна из его задач — показать людям реакционную сущность религии, то есть ответить на вопрос Жени Рожнова. В царской России православная церковь занимала главенствующее положение, и в музее можно проследить, как это положение укреплялось, как осуществлялась взаимная поддержка церкви и государства. Радищев в оде «Вольность» посвятил этому полные сарказма строки:

Власть царска веру охраняет,Власть царску вера утверждает;Союзно общество гнетут;Одно сковать рассудок тщится,Другое волю стерть стремится;На пользу общую — рекут.

На пользу духовенству и царизму, заметьте, а отнюдь не на пользу народа. И уж никогда религия защитником народа не была, видимость только создавала, вроде легенды о Пересвете. В долгие годы татаро-монгольского ига церковь призывала лишь молиться, объявляла нашествие божьей карой за грехи людские. И это вместо организации отпора захватчикам. Народное восстание в Твери в 1327 году было жестоко подавлено татарскими войсками. Тверской князь укрылся в Пскове. Тамошние жители отказались выдать его хану. А как поступило православное духовенство? Благословило непокорных псковичей? Ничего подобного. Как раз наоборот. Митрополит Феогност отлучил их от церкви. А митрополит Алексей, управлявший Московским княжеством в годы детства Дмитрия Донского, посылал гонцов в Орду, вел переговоры, добивался различных привилегий для православной церкви. Она богатела, в то время как народ стонал под иноземным игом.

Выйдя из школы, Саламатин увидел Женю Рожнова.

— Мы тут с ребятами задержались, — проговорил мальчик, переминаясь смущенно. — Вам в какую сторону?

Они молча пошли рядом. Конечно, Женя ждал учителя, какие уж там ребята. Саламатин не стал задавать вопросов или заводить разговор. Кто его знает, что заставило Женю искать с ним встречи. Разговоришься — и не будет потом мостика к этому. Но и молчание можно порой принять за отчуждение. Надо чем-то помочь ему…

Но Женя решился:

— Сергей Федорович, я вот еще хотел спросить… Говорят, что некоторые ученые верили в бога. Павлов, Циолковский. Значит, можно в науке оставаться материалистом и верить в бога? Или искали что-то для души?..

«Так у него это не случайное, — подумал Сергей. — Откуда же эти вопросы?» Он стал вспоминать мать Рожнова. Нет, кажется, на верующую не похожа. Отец у него давно умер. Может, есть какая бабка… Как он мало о них всех знает!

Прежнее чувство неудовлетворенности и стыда подкатило — замутило, обеспокоило. В таком состоянии он не мог быть убедительным. Женя обязательно заметит, разочаруется. А ведь ждал, надеялся…

— …будто бы даже Павлов был старостой в церкви.

— Понимаешь, Женя, я не думаю, что Павлов и Циолковский были верующими, — сказал Сергей, испытывая неловкость. — То есть они выросли в обществе, где религия правила всем, им с детства внушали веру в господа, в гимназии изучали закон божий. Но занятия наукой не могли не привести их к атеизму. Я в этом уверен, хотя и не могу тебе привести какие-то факты. Я выясню, обязательно все разузнаю, мне самому интересно.

На углу Женя вежливо попрощался. Весь его вид говорил о том, что ответ не удовлетворил его. Впрочем, и самого Сергея тоже. Еще студентом он что-то такое слышал, будто Павлов был старостой Знаменской церкви в Ленинграде, да не стал интересоваться. «А что, если это факт? Если была у академика такая блажь? Как же я объясню такое Жене? — подумал он с тоской. — Может быть, следовало просто сказать, что все это ложь, поповские выдумки — и дело с концом?»

Но понимал, что поступить так не может. И неожиданно позавидовал тем учителям, которые всегда и на все имеют готовые ответы.

Дядя приезжал редко и всегда неожиданно.

Вернувшись с работы, Курбанов увидел во дворе двух привязанных ишаков и с неприязненным чувством догадался, кто пожаловал. Дядю он не любил, тот знал это, но делал вид, что родственные чувства связывают их крепко, и время от времени наезжал, гостил недолго, интересовался жизнью племянника, поучал. Обычно его сопровождал недоумок Ходжакули. Вот и сейчас Ходжа-ага, развалясь на ковре, попивал густой зеленый чай, отдыхал с дороги, а Ходжакули сидел напротив, поджав ноги, и по обыкновению смотрел на него, приоткрыв рот, ждал, что скажет.

Сестра, увидев Курбанова, опустила глаза, словно была виновата в том, что явились такие гости.

— А, Сетдар, салам алейкум! — будто бы радостно и в то же время с определенной долей снисходительности, которая приличествует старшему, воскликнул Ходжа-ага и протянул ладони так, что Курбанову, здороваясь, пришлось низко склониться. — Как здоровье? Как дети? Как хозяйство?

Курбанов, не отвечая, тоже скороговоркой задал традиционные вопросы. Был сдержан, улыбок не расточал, хотя из приличия не высказывал явного неудовольствия.

Переодевшись в домашнее и умывшись, он подсел к гостям, подложил под локоть подушку, неспешно налил себе чаю в пиалу, отхлебнул и спросил как бы между прочим:

— Дела в городе?

Ходжа-ага обиделся. Разве не может родной дядя, брат отца, просто навестить своего племянника? Разве что-нибудь изменилось и младший уже волен бессовестно нарушать законы предков? Не нами установлены обычаи и не нам их отменять.

Но он только дернул клочковатой седой бровью — этим и ограничил осуждение. Сказал же примирительно, со вздохом:

— Старого человека только важное дело может позвать в дорогу.

Пояснять, что за дело, не стал. Покряхтывая, поправил подушку, устроился поудобнее, слил себе остатки уже остывшего чая, выпил все и небрежно откинул пиалу привычным круговым движением.

Ходжакули насторожился, взгляд его стал сердитым — так верный пес дыбит шерсть и рычит, когда трогают его хозяина. Курбанов даже усмехнулся, подумав так.

Приняв его усмешку на свой счет, дядя опять с сожалением вздохнул, костистыми темными пальцами расчесал седую — полукружьем — бороду, не поднимая глаз, произнес негромко, со значением:

— Жизнь в здешнем мире есть обманчивая утеха, обольщение, суетный наряд, тщеславие. Кто хочет сеять для этой жизни, у того не будет уже никакой доли в будущей.

Он любил вот так, в разговоре, вдруг вставить туманные слова из Корана — это всегда производило впечатление там, среди своих. Даже Ходжакули благочестиво проводил ладонями по лицу, по невыросшей еще бороде: понимал, когда произносилось не простое, не житейское. И сейчас он вскинул руки, прошептал что-то.

Скосив глаза на Курбанова, Ходжа-ага с обидой увидел, что тот думает совсем о другом — нетерпеливо посматривает в комнату, где копошилась сестра. Видно, проголодался.

Ели они молча. Ходжа-ага долго возился с бараньей костью, редкозубым ртом с трудом обирая мясо, испачкал бородку, по рукам стекало, застывая, сало. Наконец с раздражением бросил кость на клеенку, утерся полотенцем, откинулся на подушку, стал ждать чаю. У колен Ходжакули выросла горка гладко обглоданных костей, и Курбанов подумал, что он похож на пса.

Об этом парне он знал немногое. Говорили, будто у его родителей не было долго сыновей, одни дочки появлялись на свет. Ходили «к святым» местам, молились, просили аллаха даровать им сына. У святилища Гарры Алова, где мюджевюром — смотрителем — был Ходжа-ага, дали обет: если родится долгожданный сын, они отдадут его в услужение ходже. И надо же такому совпадению — через год родился сын. Его назвали Ходжакули, и, когда подрос, привели к мюджевюру. Мальчик оправдал свое имя — действительно стал рабом ходжи, преданным, как собака.

— Сетдар, ты спрашивал, какое дело привело меня в город, — заговорил Ходжа-ага обычным своим поучающим тоном, к которому примешивалось раздражение, недовольство. — Да, важное дело, очень важное. И тебе пора понять, что попусту я не езжу. Я хочу, чтобы и ты подумал о жизни, в которой мы встретимся. — Он внимательно посмотрел на племянника, не нашел в его лице понимания и почтения, покачал головой. — Обещание бога истинно: да не обольстит вас эта земная жизнь. Забыли это, забыли… За то и расплата. А ведь написано в священной книге: «Люди! Бойтесь господа вашего и страшитесь дня, когда ни отец нисколько не удовлетворит за детей, ни дети не удовлетворят за своего отца».

Он раскачивался медленно, прикрыв глаза, точно больно ему было от видения того страшного дня…

Слушать и видеть это было неприятно.

— Ну, вы тут располагайтесь, отдыхайте, — сказал Курбанов, вставая. — А мне на работу надо.